В фондах Государственного исторического музея Южного Урала хранится необычный фотоальбом под названием «История голода в Челябинской губернии». Фотоальбом размером 35,5х52,5х2,5 см состоит из десяти листов, на обе стороны которых наклеены 92 черно-белые фотографии на глянцевой и матовой фотобумаге. Под фотографиями наклеены полоски белой бумаги, содержащие номера фото и подписи к ним.
Фотоальбом открывают изображения живых и умерших жертв голода. Далее запечатлены факты борьбы с голодом: открытие столовых, госпиталя, организация общественных работ для сбора средств в помощь голодающим и организация жизни и труда самих переживших голод.
В настоящее время крышки и корешок альбома сильно потерты и загрязнены, бумажный слой крышек имеет мелкие утраты, краска на рисунке верхней крышки частично осыпалась.
Нитки, скрепляющие альбом, порваны, листы с наклеенными на них фотографиями отделены от крышки, имеют изломы, трещины, утраты углов и разрывы по краям, деформированы и испачканы клеем.
Что же это за альбом? Кто, когда, по чьему заказу и с какой целью его создал? Кто и для чего его хранил? Как трансформировалось в течение десятилетий использование фотоальбома? О чем и насколько правдиво он рассказывает? О чем молчит? Как его можно прочесть?
Эпилог Великой российской революции на Урале
Зимой 1925–1926 гг. известный российский монархист, активный деятель белого движения и российской эмиграции В. В. Шульгин нелегально отправился на поиски своего сына, пропавшего во время Гражданской войны. В 1927 г. в Берлине он издал книгу о своих впечатлениях от посещения Киева, Ленинграда и Москвы[1]. Как оказалось позже, путешествие Шульгина и публикация впечатлений о поездке были инспирированы советскими чекистами. Хотя это и подорвало репутацию знаменитого в прошлом политического деятеля в эмигрантский кругах, многие его наблюдения заслуживают самого пристального внимания. В том числе следующее:
«Теория, будто революцию делают голодные — неправильна, ее нужно сдать в архив. Революцию делают сытые, если им два дня не дать есть… Таковая была февральская революция в Петрограде в 1917 году. Два дня не стало хлеба, и упала царская власть… Но если людям не давать два месяца есть, то они бунтовать не будут: они будут лежать при дорогах обессиленными скелетами и, протягивая руки, молить о хлебе. Или же есть друг друга будут»[2].
Этот тезис в полной мере может быть применен к Уральскому региону в первые три-четыре года после начала революции 1917 г. Вот как осенью 1921 г. местная периодика описывала южноуральскую деревню и ее обитателей: «В деревнях тишина и безлюдье. Во дворах ни скотины, ни клочка сена. Неподвижно валяются апатичные дети с неимоверно раздутыми животами, с опухшими лицами и конечностями. Во всех избах лежат больные и умирающие, в испражнениях и рвоте»[3].
Что же произошло на Урале между 1917 и 1922 гг.?
В течение пяти лет Урал был одним из эпицентров Гражданской войны. Коллизии революции и военных действий стремительно сменяли друг друга. Боевые операции Красной гвардии против восставших оренбургских казаков начались в ноябре 1917 г. Ранним летом 1918 г. Урал, как и огромные территории Поволжья и Сибири, оказался во власти Чехословацкого корпуса, восстание которого против Советов во время переброски по Транссибирской магистрали на восток содействовало поражению большевиков на всем пространстве от Пензы до Владивостока.
Созданные на Урале летом 1918 г. региональные правительства с резиденциями в Екатеринбурге, Ижевске, Уфе и Оренбурге осенью того же года сменило Временное всероссийское правительство, расположившееся в Омске во главе с адмиралом А. В. Колчаком. В связи с этим в 1918–1919 гг. Урал превратился в центральную зону военного конфликта, в котором Красная армия воевала против Чехословацкого корпуса, армий Колчака и его союзников — оренбургских казаков и башкирского войска. Наступления и контрнаступления белых и красных армий в октябре — декабре 1918-го и марте — июле 1919 г. породили чрезвычайную подвижность линий фронтов и многократную смену власти во многих населенных пунктах. Лишь поздним летом 1919 г. благодаря успехам Красной армии регион вновь попал под формальный контроль большевиков.
Однако неофициально Гражданская война продолжалась: вместо мира на Урал пришли террор «военного коммунизма» и казачье-крестьянская война 1920–1921 гг., которая в момент кульминации в начале 1921 г. значительно превосходила масштабы антоновщины. За ними последовал беспрецедентный голод 1921–1922 гг. (не менее опустошительный, но менее известный, чем голодное бедствие в Поволжье), продлившийся на Южном Урале до осени 1923 г.
Перечисленные события пагубно сказались на жизни всего уральского населения, в том числе сельского. Наиболее стремительно разрушение сельского хозяйства вследствие «брутальной» продовольственной политики происходило на черноземном Южном Урале. Сельское хозяйство вышедшей в 1919 г. из состава Оренбуржья Челябинской губернии, расположенной на особенно плодородных оренбургских, пермских и тобольских территориях, к 1922 г. также пришло в полный упадок. Класс крепкого крестьянства и казачества практически исчез. Количество хозяйств, использующих наемную силу, сократилось в пять раз, число наемных работников — в десять. Доля беспосевных хозяйств выросла незначительно (до 12 %). Зато более трети хозяйств засевали менее десятины земли, или в тридцать с лишним раз меньше, чем было принято и возможно засевать до революции[4].
Одним из наиболее пострадавших районов Южного Урала оказалась бывшая Уфимская губерния. В сентябре 1921 г., еще до страшной голодной зимы, местные власти пришли к выводу, что скотоводство — один из основных видов занятий населения в Башкирии — «совершенно уничтожилось»[5]. За 1920–1922 гг. регион недосчитался 82 952 хозяйств, «совершенно стертых с лица земли», — это 16,5 % от общего их количества. Посев ржи за два года сократился более чем в два с половиной раза, пшеницы — в три с половиной, количество лошадей — более чем вдвое, овец — более чем вчетверо, свиней — в десять раз[6].
Весной 1921 г., незадолго до голодного бедствия, ленинское руководство отреагировало на плачевное состояние сельского хозяйства и массовое сопротивление населения политике «военного коммунизма» переходом к нэпу, менее обременительному для сельских производителей. Выполнение задач по переходу к новому аграрному курсу оказалось, однако, отнюдь не простым делом. Наследие продовольственных разверсток прежних лет, обобравших крестьян до нитки, помножилось на негибкость государственного аппарата, проводившего новую экономическую политику старыми методами «военного коммунизма», и на неурожай 1921 г.
Таким образом, голод был следствием не только и даже не столько тяжелой засухи, сколько разорительной продовольственной политики сменявших друг друга гражданских и военных властей. Наибольшей последовательностью и жестокостью отличались меры борьбы с деревней представителей советско-коммунистических институций. Крестьяне и казаки, в свою очередь, отвечали на безвозмездное изъятие урожая сокращением посевов и открытым протестом, а отсутствие государственных и частных запасов продовольствия для сельских жителей на случай неурожая, и в прежние времена регулярно случавшегося на Урале, обернулось беспрецедентной голодной катастрофой.
По официальным данным, в 1921 г. из 50 млн десятин посевной площади РСФСР засуха охватила 20 млн. Голодающими были признаны 22 млн человек из 110 млн жителей республики[7]. На Урале из-за неурожая 1921 г. голодало население Башкирии, Вотской автономной области, ряда уездов Челябинской, Оренбургской, Пермской, Екатеринбургской и Вятской губерний.
Наибольшие беды неурожай 1921 г. принес Башкирии. Зимой 1921–1922 гг. в ней голодало девять селян из десяти, в том числе более полумиллиона детей. Между тем государственные столовые и питательные пункты Американской администрации помощи (АРА), нехотя допущенной государством к спасению голодающих, в апреле 1922 г. могли кормить лишь 410 тысяч человек. Это означало, что около 690 тысяч человек в Башкирии были обречены на голодную смерть, которая к лету 1922 г. настигла две трети из них[8]. Именно в соседней с Челябинской губернией Башкирии случаи каннибализма и массового трупоедства регистрировались наиболее часто по сравнению с другими регионами Урала[9].
Голодная катастрофа зашла настолько далеко, что справиться с ней без сторонней помощи ни население, ни государство были не в состоянии. Москва, крайне неохотно признавая одну губернию за другой частично или полностью голодающей, вынуждена была, вопреки принципам классовой борьбы, привлечь к участию в преодолении голода российскую и зарубежную общественность. Летом 1922 г., когда деятельность иностранных организаций развернулась в полном объеме, они кормили ежедневно 14 млн человек (в том числе АРА — 11 млн).
Зато немало усилий было приложено большевистским режимом к тому, чтобы взыскать с полумертвой деревни продналог, который и по структуре, и по методам сбора первоначально мало чем отличался от продразверстки. Неудивительно, что крестьяне не видели разницы между продналогом и продразверсткой или даже считали его тяжелее прошлых реквизиционных мер.
Контекст создания визуальной документации голода
Традиция фотожурналистского документирования голодных бедствий была заложена в поздней Российской империи. Когда в 1891 году на Поволжье обрушились засуха, эпидемия холеры, голод и тиф, нижегородский фотограф М. П. Дмитриев объездил с фотоаппаратом наиболее пострадавшие уезды, положив начало российскому публицистическому фоторепортажу. Некоторые результаты этого, как бы сейчас выразились, журналистского расследования были представлены на Всемирной фотографической выставке в Париже в 1892 г. и принесли автору золотую медаль в номинации «Профессиональная художественная фотография» и мировую известность. В 1893 г. Дмитриев издал альбом «Неурожайный 1891–1892 год в Нижегородской губернии. Фотографии с натуры М. Дмитриева».
Революция 1917 г. придала новые, неожиданные импульсы визуализации голода. Годы революции и Гражданской войны были отмечены небывалым разгулом преступности. Стремительные и малопонятные населению события, его быстрое обеднение, размывание привычных ориентиров и образцов поведения облегчали возможность и повышали «целесообразность» нарушения закона. Наибольшего размаха преступность на Урале достигла в 1921–1922 гг. Ее рост находился в обратно пропорциональной зависимости от уровня жизни, который именно в это время упал до нулевой отметки. Так, в Челябинской губернии количество преступлений в 1921 г. выросло почти в полтора раза — до 6773, из которых раскрыто было, как и в предыдущем году, немногим более половины. Помимо увеличения общего количества преступлений обращают на себя внимание еще два обстоятельства. Во-первых, преступность в самом Челябинске несколько снизилась. Она составляла теперь не половину, а треть губернской: в сельской местности наблюдался очевидный рост преступности. Во-вторых, удельный вес краж в спектре нарушений закона возрос с 62 до 70%. Лишение сотен тысяч людей каких-либо средств к существованию во второй половине 1921 г. толкало многих из них на воровство[10].
В 1922 г. правоохранительные органы столкнулись с невиданными масштабами преступлений на почве голода. Как сообщал очевидец, осенью 1921 г. в уфимской деревне «кражи и самосуды приняли массовый характер. Число убийств на дорогах, чтобы забрать лошадей, возросло невероятно»[11].
Новым явлением стала массовая детская преступность. Кражи, проституция, незаконная торговля на закате «военного коммунизма» приняли угрожающие размеры. В феврале — мае 1921 г. в специально созданную Челябинскую губернскую комиссию по делам несовершеннолетних правонарушителей поступило 736 дел о 1198 детях. Проанализировав их, комиссия обнаружила, что большинство малолетних преступников совершили кражи, и пришла к следующему заключению: «Более половины краж несовершеннолетних производятся под влиянием голода, крайней нужды, при полной бездомности и беспризорности, и составляют не преступление, а несчастье детей»[12].
Новым чудовищным видом преступлений на почве голода стали частые зимой 1921–1922 гг. случаи людоедства и трупоедства. На Урале этот феномен получил массовое распространение. Его эпицентром стали южные регионы, где количество зафиксированных случаев людоедства было четырехзначным. Абсолютное большинство подобных преступлений — 1899 случаев трупоедства и 64 убийства с целью употребления в пищу — было зарегистрировано весной 1922 г. в Башкирии. Статистики каннибализма по Челябинской губернии за весь период голода не обнаружено, однако фрагментарные сведения весьма красноречивы: только в августе 1922 г. в губернии было выявлено 98 случаев людоедства[13].
По многим косвенным данным можно предположить, что реальные масштабы каннибализма были еще значительнее. Организованный, целенаправленный сбор в деревне сведений о людоедстве в условиях массового голода и распада и без того слабых структур власти был затруднителен, хотя само выявление фактов каннибализма сложностей не представляло. Крестьяне-людоеды действовали почти открыто, не таясь, при задержании покорно и равнодушно сознавались в употреблении человечины. Обнаружить каннибалов в голодающей деревне было легко: дым над печной трубой в условиях полного отсутствия продуктов часто служил верным сигналом страшного кулинарного действа. Однако людоедов и не искали, заставая на месте преступления чаще всего случайно.
Масштабы этого явления на Южном Урале заставили заведующего Челябинским губернским отделом юстиции (Губюст) в феврале 1922 г. обратиться с циркулярным письмом ко всем уездным отделам юстиции и здравоохранения. В нем говорилось:
«Участившиеся за последнее время сообщения из пораженных голодом уездов Челябинской губернии о случаях употребления голодающими в пищу трупов людей, убийств как посторонних, так и родных детей с целью их поедания, должны приковать к себе внимание отделов юстиции и здравоохранения.
Указанные явления представляют собой вопросы чрезвычайной сложности, крайне недостаточно или вовсе не изученные.
Подходить к ним лишь как к актам простого преступления — убийства, не приходится, так как мотивы убийства, условия, окружающая обстановка, психическое состояние людей, прибегающих к убийству как к средству утоления голода, новы, своеобразны и не соответствуют обычной обстановке убийства с целью грабежа и т. п.»[14]
Автор письма высказывал опасение, что в связи с ухудшением продовольственного дела каннибализм может получить дальнейшее распространение и развиться в общественный психоз. При обнаружении подобных случаев он рекомендовал адресатам немедленно выезжать на место преступления, осматривать труп и убийцу, определять состояние нервной системы преступника, фотографировать его, допрашивать окружающих и немедленно информировать Губюст.
Таким образом, визуальная документация случаев каннибализма была связана прежде всего со служебной надобностью расследования этого вида преступления. Вторым важным источником визуальной фиксации фактов голодного бедствия 1921–1923 гг. на советских территориях, в том числе на Урале, было открытое обсуждение голодной катастрофы 1921–1922 гг. на территории советских республик и юного СССР.
В отличие от голодных бедствий 1932–1933 и 1946–1947 гг., факты и масштабы первого советского голода в сельской местности не скрывались от городского населения. Напротив — потоки беженцев из голодных мест свободно проникали в города, пресса печатала подробные репортажи о голоде и его размахе, государство создавало научно-исследовательские институты для изучения голода и пропагандировало суррогаты пищи. В местных музеях организовывались выставки на тему голода.
В качестве экспонатов выставлялись образцы эрзацев пищи (в том числе суррогатный хлеб), а также фотодокументация голода, его жертв и мер по борьбе с ним. Ничего подобного по количеству и разнообразию предметного и визуального материала касательно голодных катастроф 1930-х и 1940-х гг. в музеях и архивах не отложилось. Поэтому в постсоветское время журналисты в своих расследованиях, в том числе об украинском голодоморе, вынуждены были прибегать к визуальным свидетельствам начала 1920-х гг., в том числе с Южного Урала.
[1] См.: Шульгин В. В. Три столицы. М., 1991.
[2] Там же. С. 62–63.
[3] Уральский рабочий. 1921. 5 окт.
[4] ОГАЧО. Ф. 77. Оп. 1. Д. 153. Л. 1–2; Д. 451. Л. 4.
[5] НАРБ. Ф. Р-629. Оп. 1. Д. 1350. Л. 25.
[6] Там же. Д. 51. Л. 1, 12.
[7] Размеры голода и меры борьбы с ним (Материалы для агитаторов). Петроград: Военная типография Штаба РККА, 1922. С. 2.
[8] НАРБ. Ф. Р-629. Оп. 1. Д. 492. Л. 11–16; Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 33. Л. 1; Р-101. Оп. 1. Д. 14.
[9] Уральский рабочий. 1922. 13 июля.
[10] ОГАЧО. Ф. Р-287. Оп. 1. Д. 11. Л. 36.
[11] Уральский рабочий. 1921. 5 окт.
[12] ОГАЧО. Ф. Р-106. Оп. 1. Д. 321. Л. 2.
[13] Уральский рабочий. 1922. 13 июля ; Боже В. С., Непеин И. Г. Жатва смерти. Голод в Челябинской губернии в 1921–1922 гг. Челябинск, 1994. С. 25.
[14] ОГАЧО. Ф. Р-96. Оп. 2. Д. 489. Л. 3.
