Лишь относительно недавно исследователи в археологии получили возможность использовать современные методы естественных наук. За несколько веков до этого времени поколения археологов проделали титаническую работу, создав бессчетные типологии и классификации объектов предметного мира для всей истории человечества. Результаты скрупулезной систематизации и структурирования элементов материального мира по периодам и территориям кристаллизовались в современных научных представлениях об этапах древней истории человечества и их наполнении.
Вместе с тем, от времени начала истории археологии и по сегодняшний день в научном сообществе не прекращается дискуссия о том, насколько возможно трансформировать результаты археологических исследований, порой мало напоминающих обыденную жизнь, в историческое знание. Мнения, ожидаемо, разделились. Однако, большинство коллег оптимистично оценивает возможности подобной трансформации систематизированных археологических фактов в многоголосье озарений исторического знания, исторического содержания отдельных периодов, восстановленных из небытия образов древней и средневековой истории. Автор этого текста скромно относит и себя к упомянутому большинству.
Лучший способ попытаться ответить на этот вечный вопрос — показать вариант его решения на примере конкретного памятника. Предлагаю с этой целью вернуться к материалам исследованного нашей экспедицией в период с 1979 по1983 год (включительно) могильника позднего бронзового века Кулевчи VI в Варненском районе Челябинской области, в 9 км восточнее села Кулевчи, на левом берегу реки Караталы-Аят (рис. 1). Тогда здесь были локализованы и исследованы пять погребальных площадок (курганы 1–5) (рис. 2). Подробные результаты исследования этого памятника отражены в ряде научных публикаций и вышедшей сравнительно недавно фундаментальной монографии (Виноградов, 2020).
Если судить в рамках археологической периодизации и хронологии, то могильник функционировал, скорее всего, в качестве некрополя поселения Кулевчи III в позднем бронзовом веке. В целом его объекты и материалы отражают историю алакульской культуры (ХVIII–ХVII вв. до н. э.; Епимахов, 2021) в Южном Зауралье. Но при решительной алакульской культурной доминанте (в модели организации погребальных площадок, способах обращения с телом умершего, типологии погребального инвентаря и его планиграфии) здесь присутствуют в различных количествах и федоровские элементы, прежде всего, в способах обращения с телом умершего, и в гончарстве.
Таков археологический контекст этого памятника. Каково же его историческое содержание? Каким здесь видится путь от «истории вещей» к «истории людей»? Чем в историческом аспекте этот могильник выделяется среди прочих?
Как и любой другой алакульский могильник в Южном Зауралье, Кулевчи VI содержит «обязательную» информацию о породившей его культуре. Но и в ней находим безусловные «изюминки».
Например, указание на длину и вероятную декоративность деревянной рукояти серпентинитовой булавы из погребения в яме 5 кургана 4 (рис. 3). Согласитесь, 25 см — та длина рукояти булавы, которая делает излишним обсуждение использования этой булавы в качестве предмета вооружения.
Для меня чрезвычайно важной оказалась и планиграфия бронзовых украшений головного убора молодой женщины (погребенная 3) из коллективного погребения в яме 1 кургана 4 (рис. 4). Настаиваю на том, что размещение головного венчика с предварительно разомкнутыми окончаниями, в области шеи и плеч погребенной, — результат некоего обряда, выполненного уже после физической смерти владелицы, в ходе церемонии ее погребения. И связывать этот обряд следует с перипетиями «перехода» души, а не с повседневной практикой ношения.
Еще один пример попытки исторического «прочтения» материалов раскопок могильника Кулевчи VI связан с исследованием кургана 3. В погребении в яме 2 кургана 3 могильника Кулевчи VI были расчищены остатки двойного погребения по способу кремации, совершенного в обширной неглубокой деревянной гробнице. Было установлено, что истолченные до мелкой фракции кальцинированные кости погребенной — продукт традиционной для федоровских погребальных памятников Южного Зауралья кремации, здесь были помещены в объемную (в рост) антропоморфную «куклу». Саму «куклу» устроители погребальной церемонии уложили на пол погребальной камеры в позе, столь привычной для алакульских погребений по способу ингумации, — на левый «бок», скорченно (рис. 5). Для исследователей позу погребенной «дешифровало» взаиморасположение женских украшений: накосника из двух ремешков, унизанных бронзовыми обоймами с листовидными привесками на окончаниях. При описании комплекса отмечено, что листовидные привески накосника и примыкающие к ним бронзовые обоймы ремешков накосника лежат на полу гробницы оборотной стороной вверх. Из этого факта можно сделать осторожный вывод о том, что накосник нижней частью своей протяженности первоначально был как бы переброшен через некий объем («тело» антропоморфной «куклы»). Окончательно убедили исследователей в первоначальном присутствии здесь объемного антропоморфного воспроизведения погребенной две круговых низки бронзовых бус, найденных там, где в варианте ингумации должны были быть лодыжки ног и верх обуви. Низки бронзовых бус были поняты как украшение верхнего края женской обуви низками бронзовых бус — хорошо известная алакульская традиция.
Перед «лицом» «куклы» размещались остатки «коробочки» или мешочка, плотно наполненных разнообразными женскими украшениями. Явно экономное использование стесненного внутреннего пространства емкости подтверждают два вложенных друг в друга бронзовых желобчатых браслета, коих всего в «коробочке» было 18 (!) экземпляров. Помимо браслетов найдем в этой миниатюрной сокровищнице 8 бронзовых, обтянутых золотой фольгой подвесок, известных как «подвески в 1,5 оборота», 5 крестовидных и ромбовидных литых украшений головного венчика, бронзовые пронизи, украшения из раковин моллюска. Все типы украшений обычны для алакульской культуры Южного Зауралья.
При взгляде на эту бесценную горку украшений — явное сокровище владелицы или семьи — возникает вопрос и о статусе владелицы, и об источнике подобного достатка. В погребальных памятниках бронзового века в степях Казахстана и Южного Урала подобные кулевчинскому комплексы мне неведомы.
В описанном сюжете с «куклой» наблюдаем фантастическое смешение алакульских и федоровских культурных маркеров и безусловное подтверждение предположения об отсутствии особой федоровской культуры в позднем бронзовом веке Южного Зауралья. Материалы памятников этот тезис подтверждают. Скорее всего, погребения, подобные описанным выше, отражают алакульско-федоровские взаимодействия на уровне семьи. Еще первооткрыватель идеи об использовании «андроновцами» объемных антропоморфных изображений в погребальной обрядности Михаил Петрович Грязнов особо подчеркивал, что подобные изыски встречаются непременно в погребениях с разнообразными алакульскими проявлениями. Кстати, в начале 1980-х годов автор раскопок выступил в ЛО ИА АН СССР с докладом на эту тему. М. П. Грязнов согласился с гипотезой о присутствии в описанном случае «куклы».
Оказавшись вдалеке от родных степей, в алакульском контексте, «федоровцы» по ряду причин не могли обособиться в отдельную культуру. Вариантов будущего было ровно два: разнонаправленная интеграция в алакульские общины или продолжение миграции на север, на южную кромку лесов, где группы федоровского населения приняли участие в формировании комплекса черкаскульской культуры.
Еще один эпизод исследования могильника уводит нас далеко от «миллиметровки» с полевыми чертежами. Речь о погребениях 29 и 30 кургана 4. Казалось бы, ничем не примечательные погребения скромных размеров. Интрига в том, что их материалы свидетельствуют о связях с далекими землями. Ямы были ограблены еще в древности. Помимо кремированных останков людей, в каждой из ям находилось по паре керамических сосудов. Меня они заинтриговали. Каждая пара состояла из богато орнаментированного горшечно-баночного сосуда большого объема и глубокой миски без орнамента. Если подобные крупные сосуды были достаточно распространены в погребальных памятниках Южного Зауралья позднего бронзового века, то этого нельзя сказать о мисках.
Обе миски глубоки, сформованы вручную. По составу теста, температурному режиму обжига, да и по форме своей миски совершенно чужеродны для местного (алакульского) гончарства позднего бронзового века. Они были поняты как лепные копии сосудов земледельческих обществ позднего бронзового века юга Средней Азии, которые там обычно изготавливали на гончарном круге. То есть, по неким соображениям престижности, кулевчинские миски формовались вручную, безусловно ориентируясь на чужеземные круговые прототипы. Отсутствие орнамента на этих сосудах также вполне согласуется с характеристиками круговой керамики раннеземледельческой зоны Средней Азии бронзового века. Таким образом, начало истории системы дальних коммуникаций, связавших наши места с далекими землями, надо относить еще к середине II тыс. до н. э.
Хотелось бы приведенными примерами из раскопок одного лишь памятника убедить читателей в бесчисленности чудных открытий «древа жизни, которое пышно зеленеет». Открытия эти ждут вдумчивого исследователя у окраины любых скупых на эмоции типологических рядов. Считаю, надо честно признаться себе и миру: «Археологи действительно обладают возможностями преобразования знания археологического уровня в историческое».
Литература
- Виноградов, Н. Б. Кулевчи VI — могильник позднего бронзового века в Южном Зауралье : моногр. Текст: электронный / Н. Б. Виноградов, Н. А. Берсенева, И. П. Алаева [и др.] ; под общ. ред. Н. Б. Виноградова ; М-во просвещения Рос. Федерации, Юж.-Урал. гос. гуманитар.-пед. ун-т. Челябинск: Изд-во Юж.-Урал. гос. гуманитар.-пед. ун-та, 2020. 556 с. 1 электрон. опт. диск (CD-ROM).
- Епимахов, А. В. Археология и комплексные методы исследования: От представлений о линейной эволюции к мозаике культурных традиций: (Бронзовый век Урала в свете больших серий радиоуглеродных дат). Текст: непосредственный / А. В. Епимахов, Е. В. Куприянова, П. Хоммель, Б. К. Хэнкс // Древние и традиционные культуры во взаимодействии со средой обитания: Проблемы исторической реконструкции : Материалы I Междунар. междисциплинар. конф. Челябинск : Изд-во Челяб. ун-та, 2021. С. 24–25.
